Белый гроб, поставленный на попа,
В нем застывший бройлер давно лежит,
Синей ножкой последнее сделав па.
Щелкает релюшка, и пол дрожит.

А в другом углу у меня баллон,
От него труба к газовой плите,
И продукт девонских гнилых болот
Страшно сжат в баллоновой темноте.

Ты гори, плита, голубым огнем,
Никаким иным не велит Горгаз.
Я поставлю чайник, и будет в нем
Клокотать вода, как подножье ГЭС.

Буду чай заваривать № 36,
Мне 31, я сижу один
В «тишине ночной» — такой термин есть,
Знает, кто литературу проходил.

Ящик, предназначенный для колбас,
О благосостоянии заурчал,
Словно механический контрабас
С голосом Леонида Ильича.

Он не раз бывал, с кухни не видать,
В ящике другом, с голубым стеклом,
Отражавшим гладь, тишь и благодать,
И реки всего, что по усам текло.

А еще и припудренного себя
В съемках местной студии раза три
Средь околотворческого бабья
Я видал в том ящике, плюнь-разотри.

Вроде в трубы общие не дудел,
В груди себя, каясь, не колочу,
Только стыдно студии, где сидел
Зная, что не выскажу что хочу.

Я сижу на кухне в тиши ночной —
Есть такой устойчивый оборот,
Смысла не имеющий, — за стеной
На гитаре брякают у ворот.

Звездный осыпается небосклон,
Словно Бог прикуривает с коробком сырым.
Я желаний стольких давно лишен.
Дочка загадала бы — ехать в Крым.

Сын бы двухколесную захотел
Технику — а я бы чего просил?
Чтобы холодильник не тарахтел?
Это не во власти небесных сил...