Калифорнийский чернослив
и вологодская сметана
(ночь, проведенная с ментами
в опорном пункте. Эксклюзив!),

Jack Daniels и пирожок,
и всевозможные закуски,
и песни этих странных русских
про то, как конь ретивый ржет.

Они гуляют до утра,
хотя в кармане ни копейки.
Они сыты своей капелью,
тенями старого двора.

А чем же он наполнит грудь
и растревоженное сердце?
Куда ему под утро деться,
да приютит ли кто-нибудь?

Сыры рокфор, дорблю и бри,
картошка в сморщенном мундире.
Как просто в современном мире
о самом главном говорить.

Затеяв между делом спор,
не согласиться с оппонентом…
Пусть мы на разных континентах,
но нас объединяет спорт,

потом война, потом тюрьма,
Карибы, занавес железный,
а впрочем, спорить бесполезно, –
из аргументов только мать.

Селедка, Mars и огурец:
все вперемешку, все нестройно.
Свобода, Горби, перестройка,
икра и Леннон в октябре!

Девчушка в куртке Adidas
и в черных сетчатых колготках
твердит: «У русских век короткий,
короче, в общем, чем у вас.

В России жизнь тире борьба.
Противоречие в генах лялек.
У нас поэты все стрелялись
да вешались. Судьба, судьба.

Такое дело, милый Джордж…
Ты уезжай – такое дело.
Живут здесь очень неумело,
ты так ни в жизнь не проживешь».
А он рассеянно кивал
и с доводами соглашался.
Oh, sure, форменная шалость.
Exactly, форменный провал.

И только чудилось ему:
мороз, надев тулуп овчинный,
трясет волшебные перины
и заколдовывает тьму.

Но все же теплится душа
меж ребрами мохнатой елки.
Идет лошадка, чуть дыша,
по звонко-стылому проселку.

Ее неверные следы
поземка тут же заметает,
и снег не тает.