Этот звук постоянно преследует меня, угнетает. И такое со мной — и на работе, и дома... Иногда встанешь у окна, заглядишься на деревья, на птичек — и вдруг зазвучит внутри, поднимется к самому горлу — Ара, Ара!.. А то идешь по улице, о чем-нибудь размечтаешься, а потом посмотришь вверх и прямо ахнешь от удивления, ведь облака бегут как живые. Причем у каждого облака — свое лицо, своя линия. И тебе видятся в этих линиях какие-то холмы и пригорки, а иногда и что-то живое — лошадь, собака... И как только узнаешь собаку — мгновенно вспыхнет в тебе, оживет — Ара. Ара...

Но что значит Ара? Впрочем, вы уже догадались, что недаром же я заговорил о собаке. Так вот: Арой называли одну знакомую собаку. Даже и не собаку, а собачонку, худущую, ободранную, настоящий скелетик. И все же этот скелетик рычал и лаял, а самое главное — безумно любил своих хозяев.

Впервые я встретил Ару в родной деревне. Случилось это летом, в середине июля. Я, как истовый дачник, живу в деревне только в теплое время, зимой же прозябаю в городской квартире. Но не буду больше об этом, потому что так живут нынче тысячи и миллионы, и всех деревня-матушка поит и кормит, а самое главное — дает надежды. А без них тяжко нашему брату...

Так вот, в тот день мы с женой сошли с автобуса и не спеша отправились к дому. Помню, говорили о пустяках, а потом нас остановили крики. В ближайшем переулке раздалось — Ара, Ара! Кричали ребятишки, — голоса звонкие, слышно за километр. Я крутил шеей, но никого не увидел. А жена даже рассмеялась:

— Какое слово забавное! Наверное, прозвище чье-то.

— А может, имя?.. — предположил я, но жена промолчала.

И в этот миг мимо нас понеслись ребятишки — мальчик и девочка. За ними гналась лупоглазая собачонка. Все случилось так быстро, что я не разглядел детских лиц. А уже через час мы забыли о них, потому что впряглись в работу. Жена ушла с бельем на реку, а я взялся полоть картошку. Занятие это — унылое, скучное, но я все равно любил его. Да и какая скука, когда вокруг тебя зелень и небо, когда деревенская тишина прямо оглушает тебя и такое длится часами, а потом вдруг простучит где-то рядом телега или соседский петух подаст голос, и опять тишина звенит, забивает уши, и тебе уже кажется, мнится, что сам ты куда-то поднимаешься, воспаряешь... И душа твоя, как стародавний воздушный шар, сбрасывает с себя все лишние грузы, балласты, — и забываются многие печали, обиды, которые получал от других, да и сам платил тем же. Забывается и проходит... И вот уж облегченная душа взмывает все выше и выше, и вот уж парит, как чаечка над озерной водой. И теперь не трогайте ее, не мешайте... Но меня жена позвала обедать. А лицо у ней веселое, возбужденное, точно встретила кого-то и не может забыть. Так и есть:

— Представляешь, что я узнала! — сообщила мне моя половина. — Поднимаюсь я с бельишком на гору, а сверху кубарем собачонка. Как с цепи спустили, зубы все наголе. И прямо хватает меня за колени, пощады нет...

— Ай, моська, знать они сильна... — перебил я жену, желая перевести разговор на другое. Но та опять о своем:

— Да ну тебя, слушай... Я ведра поставила и замахнулась на собачонку. И в это время чья-то девочка прибежала и закричала: «Не трогайте ее, это моя собака!..» — Жена сделала паузу и потом заговорила изменившимся голосом:

— Девочка появилась, как грибок из земли. А лицо, какое лицо! И голова рыженькая, как подсолнух. А глаза — я просто не знаю! Ты помнишь наши синие блюдца от сервиза? Недавно ты последнее доломал...

— Помню, а как же...

— Ну вот. Именно такие глаза. А собачонка у нее худая, как щепочка. И вся в репье. Девочка подняла ее на руки и прижала к груди.

— Какая идиллия! — засмеялся я, но жена перебила:

— А знаешь, как зовут эту щепку?

— Ну говори, не томи.

— Арой зовут. Вот так!

— Ну и ну! — восхитился я и спросил самое главное:

— А чьи они?

— Анисьи Гуриной внучка. А мамка ее в бегах, мол, в Кургане. Живет с Сашкой-цыганом, и оба торгуют наркотой. А выручка каждый день — по лимону. Так что хватает на жвачки...

— На что хватает?

— А ты не смейся. Девочка так и сказала. И еще у ней есть Колька-братан... Но он психический. Даже в школу не берут и мамке его не надо... О, господи, кому их надо-то. Скоро вся деревня будет дурдом.

— Всех не обогреешь, соскучишься...

— А надо бы, — сказала тихо жена и достала платочек. Потом платочек приложила к глазам и тяжело вздохнула. Она у меня такая — может внезапно заплакать, и ничего не поделаешь. Сейчас, видно, расстроилась из-за девочки...

А потом я опять ушел в огород, а жена решила полить цветочные клумбы. А потом наступил вечер, а за ним и ночь. Она была тяжелая, душная, и я решил спать на веранде. Решить-то решил, но сна долго не было, сколько я ни старался. И все же упорство мое помогло, да и начался дождь. А он — лучший мой друг, он всегда меня успокаивает, отвлекает. Вот и тогда отвлек от тяжелых дум, и я крепко заснул.

А дождь длился всю ночь и смешал все планы. В огороде теперь блестели лужи, и прополка откладывалась. Но все, что случается, — к лучшему, и мы решили с женой отдохнуть. Решили и сделали. С утра, не торопясь, попили чаю, сходили к соседям за молоком и вышли за ограду. Там у нас лавочка, на которой мы иногда чинно сидим и щелкаем семечки. И в этот день ничего не изменилось, — мы угнездились на лавочке и стали отдыхать. В деревне — ни звука, как будто она стоит на краю земли. Но что такое этот край, я не знаю, не ведаю, наверное, не знает и моя жена. А может, и знает — женщины всегда нас умней. И так я сидел и размышлял о разных пустяках, а потом неожиданно спросил:

— А что означает Ара?

— Значит, злюка. Да, да! Когда собака рычит, то у ней выходит — ара, ара...

— Откуда такие знания? — От Анисьиной внучки?

— Угадай. Она — чудесная девочка. И откровенная, как ребенок... — Но договорить моей половине не дали. К нам подошел дед Степан Верхотурцев и сел рядом на лавочку. От него едко запахло табаком и старыми сапогами. Эти сапоги-кирзачи были на нем, — обул, видимо, на мокрую погоду. А потом и табачок появился. Он закурил, и жена сразу закашлялась. А Степан ее стал утешать:

— Ничего, матушка, потерпи. Я покурю и брошу.

— Бросьте совсем, дядя Степан, — сказал я тихо и без всякого нажима. Но он обиделся:

— А вот этого не проси. Не могу, понимаешь, без паперёски. В войну хотел бросить, а потом попал в госпиталь, а там уж... — Он прервался и пожевал губами, — а там уж табачок — друг и брат.

— Где вы воевали, дядя Степан? — спросила жена. Знаю, нарочно спросила, чтобы сделать приятное старику. И я не ошибся. Степан бросил цигарку. Пошевелил ладонью подбородок и приготовился к долгой речи.

— Значит, где воевал?.. А везде, матушка моя. Я и Украину прошел, и Венгрию с Польшей, а потом перебросили в Прагу. Там и ранило в ногу — осколок... И повезли меня в тыл — в старинную нашу Тулу. Там лучшие в мире врачи.

— Почему, дядя Степан? — удивилась жена.

— А потому, что под руку мне не брякай... — Старик рассердился, но ненадолго. И опять голос спокойный, уверенный.

— Эти врачи сто тысяч стоят, а может, поболе, да... Как-то на моих глазах у одного солдатика ногу отпилили, а другому ее пришили. И ничего, милые мои. Потом тот солдатик вприсядку плясал, а побежит — так легковушку обгонит...

— Надо же! — рассмеялась жена и толкнула меня в бок. Но я сжал губы и сделал серьезное лицо. А Степан тяжело вздохнул.

— Всяко было, конечно. К нам в госпиталь и Сталин приезжал, и товарищ Жуков. Ты знаешь его? — Степан обратился почему-то к моей жене. И та засмеялась:

— Весь мир знает маршала Жукова...

— Мир-то ладно, но как тогда приключилось. Лежу я, значит, у двери, — моя койка с краю была. И вот дверь настежь — и входит Климент Ефремович Ворошилов. И сразу с вопросом: где тут Степан Верхотурцев?

Желаю, мол, видеть... Я голову приподнял и кричу ему — здеся я, здеся! Ворошилов — к моей койке и протягивает коробочку. А там медаль «За отвагу». Я глазами хлопаю, а Ворошилов хохочет — носи ее, Степа, не сумлевайся. Ты — настоящий герой!

— Значит, не сумлевайся... — улыбнулась жена, но Степану не нравится.

— Вам, вижу, весело, а мне вот невесело.

— Почему? — удивился я.

— А потому, что у нас появились воры. И хуже того — малолетки...

— Вы их знаете?.. В лицо, скажем, знаете? — повторил я вопрос.

— А как же! — Он усмехнулся и подвигал подбородком. — Утром пошел в уборную и чую: че-то не так. А само главно — яблоня раскачалась, а ветра нет. Ладно, ближе подхожу и вижу: на сучке-то грачи сидят. Ну да! Анисьи Гуриной, выходит, внучата. Притаились и ранетки жуют... А вы че-то, друзья, притихли. То ли не верите, как понимать?

— Верим, конечно... — успокоил я его, и Степан продолжал:

— А кого с ребятишек взять. Я их шуганул, а самому жалко. Голоднехоньки ведь и сиротки...

— У них же мать в городе, — возразил я ему, но Степан замахал на меня руками:

— Даже не говори это слово! Нашел, понимаешь, мать. Сучка она или еще хуже того. Наплодят ребятишек да старухам подкинут. Хорошо — у Анисьи пенсия да яички продает, да у дачников робит. Оно, глядишь, и копейка, а то бы куда ей с ребятами... Ну ладно, засиделся я с вами. Пойду-ка домой. Хоть накурюсь досыта да яблоню попроведаю. Поди опять налетели грачи... — Он медленно поднялся на ноги и распрямил спину. Был он еще по-стариковски строен и высок ростом, даже моя жена залюбовалась:

— Хорош гренадер!

Но Степан не услышал ее слов. Он был уже далеко. А мы остались одни. И вокруг — ни звука, ни шороха. Тишина такая глубокая, полная, какая бывает только перед дождем. И вдруг в такой тишине точно ударило по ушам — Ара, Ара, Ара! Мы переглянулись, у жены даже побледнело лицо. Потом прошла минута, другая, мы начали уже успокаиваться — и в этот миг снова: Ара, Ара!.. Голосок был детский, но такой звонкий и заполошный, точно где-то случился пожар. Но никакого пожара не было, и вскоре на полянку перед нашим домом выбежала рыжая собачонка. Увидев нас, остановилась и сразу залаяла. А жена моя захлопала в ладоши:

— Это же Ара! Я ее узнала, честное слово...

Собачонка перестала лаять и вывалила язык.

— Арочка, иди к нам, мы не кусаемся... — стала суетиться жена, даже поднялась в полный рост, но собачонка не сдвинулась с места. А потом откуда-то девочка появилась. Как призрак какой-то, как привидение.

Наверное, с неба спустилась, а может, из-под земли. Но верней всего, что прибежала из переулка. А жена моя снова заволновалась:

— Это же моя знакомая! Правда, правда...

Девочка тоже ее узнала и подошла к нам поближе. Ара уже была у ней на руках. Такой заморенной собачонки я еще не встречал. Глаза у ней слезились и покрылись коричневой пленочкой, а по бокам выпирали косточки. Ребра, наверное. Время от времени девочка целовала ее в эти косточки, и я отводил глаза. Наконец, не выдержал:

— Кормить надо собаку!

— А мы ее кормим. Только не каждый день... — ответила девочка и тут же перевела разговор на другое:

— У вас есть сломанные игрушки?

— Сломанные? Ну не знаю... А зачем тебе?.. — удивился я.

Девочка в ответ улыбнулась, и я загляделся на нее. Глаза у ней и вправду сияли, как блюдца. Синие, небесные блюдца. И я утонул в этой синеве. Меня словно сковало, но жена повторила вопрос.

— Зачем игрушки-то?

— Да Кольке-братану. Он же психический. Его даже в школу не берут. А игрушки он любит. И пусть будут сломаны, хотя вы богатые...

— Кто это сказал? — засмеялась жена.

— У вас два велосипеда есть... И конфеты едите, вон бумажки под лавочкой.

— Правильно, — согласился я, — а ты не любишь конфеты?

Кстати, как тебя зовут?

— А где взять ваши конфеты? Я только разок их попробовала, мамка привозила из города. Я три сама съела, а три Кольке дала. А он, дурак, выбросил. Подумал, что глина...

— Значит, ты считать умеешь? — опять задал ей вопрос.

— Умею немного. И буквы знаю. Мне бабушка кое-что показала. Кругляшок — это О, а кроватка — это Н... А зовут меня Таня. Значит, Татьяна Петровна... — Девочка обвела нас глазами. В них стояли вызов и гордость. — И папка у меня был настоящий. Но он запился, сгорел. От водки, конечно. Понятно?

— Все понятно, Татьяна Петровна, — сказала грустно жена и хотела потрогать Ару. Но та заворчала и подняла уши. И тогда жена опять обратилась к девочке:

— А чем вас бабушка кормит? Вас же трое и много надо.

— Ох, много... — вздохнула наша гостья. — Особенно Кольке. Но мы картошку подкапываем и варим дробленку. Нам ее соседка приносит — у той от свиньи остается. Не выедает свинья, так что мы ей спасибо говорим...

— Как это? — удивилась жена и поднесла платочек к глазам. Я уже говорил, что с ней такое бывает. Чуть что — и в слезы, а вроде с чего... Но вскоре она про слезы забыла, потому что громко залаяла Ара. Прямо с вигом залаяла, точно резали ее по живому. Еще миг — и схватит за ноги человека. А человек тот вышел из ближнего переулка и поравнялся с нами. Был маленький, кругленький и тоже походил на букву О. А шагал он почти бесшумно, потому что ноги обуты в кроссовки. И вот он почти рядом. На нас взглянул, как на пустое место. Глаза были круглые, холодные, точно две дырочки на покатом лбу. Собачонка уже осипла от лая, и девочка стала ее уговаривать: «Арочка, да отстань от него!..» Наконец, буква О удалилась, и собачонка затихла... А на мою половину вдруг напало веселье:

— Ну и клоп! Пузо вперед и никого не знаю...

— А ты не завидуй, — остановил я ее. — У него денег, как грязи...

— Он водкой на большой улице торгует. У него там домик... — сказала девочка и посмотрела внимательно на меня.

— Не домик, а киоск, — поправил я, и та обиженно поджала губы. Потом опустила собачонку на землю, устала, видно, держать на руках. Ара для порядка тявкнула и затихла. И с этой минуты тишина уже не отпускала нас. Вокруг — ни звука, ни шороха, даже куры попрятались в тень. Только в деревне бывает такая тишина. С ней невозможно бороться да и зачем, ведь в такие минуты кажется, что ты уже не на земле, а где-то на небе. И душа твоя рада и благодарна за этот покой. А потом я пришел в себя. Девочки уже не было. Она ушла незаметно и увела с собой Ару. Забегая вперед скажу, что я себе не прощу никогда, что отпустил их молча, не попрощавшись, не сказав доброго слова. Но если бы знать, что вижу их в последний раз, если бы знать... Я могу бесконечно повторять это — если бы знать. Да и мы, русские, сильны всегда задним умом, и ничего с этим не сделать... Да и дождь, наверное, виноват. Он пришел тогда как бы крадучись, незаметно и принес с собой тишину.

Это длилось несколько минут, а может, и больше. А потом дождь разошелся сильней, и, видно, в это время девочка убежала. Не стоять же ей под дождем с собакой. А дождь тот шел до самого вечера, а к ночи похолодало. Такое бывает в наших краях — через тысячи километров вдруг дохнет ледяной океан. И на следующий день мы уехали в город... Хотели прожить дня три и вернуться обратно. Но человек предполагает, а жизнь подправляет. К тому же неожиданно заболела жена. Ее мучили сердечные боли, так что я забегался по аптекам. А в ближайшее воскресенье к нам пожаловал с ночевой Степан Верхотурцев. Старик решил вставить зубы — у него было направление в областную больницу. Степан и раньше не обходил нас, и мы радовались этому гостю, ведь от него узнавали все деревенские новости и сплетни. Вот и тогда он начал с этих новостей, но начал как-то издалека:

— Вы только уехали, и началось. Вся деревня пошла вразнос...

— Что случилось? Степан Иванович? — насторожилась моя половина. Он немного помолчал, огляделся по сторонам... И выдавил из себя изменившимся голосом:

— Да не хочу вас расстраивать... Не хочу.

— Ну не томите же! — взмолилась жена.

— А я чё, я ничё... Значит, киоск-то наш на большой улице погорел. Даже не успели пожарку вызвать. А сказали на этих, ну...

— На кого? — выдохнул я из себя.

— Да на этих... Которы за ранетками лазили.

— На Анисьиных внуков?! — вырвалось у меня. И я не узнал собственный голос.

— На них, милые мои, на сироток... Особенно Кольке досталось. Курил, мол, и упала искра. А потом чё — ветер да сушь. — Степан замолчал и посмотрел внимательно на меня. И в глазах у него вина, но почему? Точно он сам поджег проклятый киоск, — и сейчас мы огласим ему приговор... Минуты бежали, молчанье затягивалось, и вдруг раздался громкий и решительный голос моей жены:

— Это ложь, Степан Иванович! Колька совсем не курит. Оговорили мальчишку.

— А я при чем, милые мои. Да и чё теперь — курит не курит. Девчонка-то в лес убежала. Со страху, конечно. Со страху можно далеко убежать... Так что пропала Танька. Уже неделя прошла...

И тут я не выдержал, полез на старика с обвинениями:

— Как ты можешь спокойно, Степан Иванович? Надо было всех поднять на ноги. Всех до одного, понимаешь...

— А ты не горячись, милый мой, и не вздрагивай. Ты хоть спроси, как дело было, а я расскажу...

— Ну как?

Старик опять посмотрел на меня. Но теперь в глазах стояла обида.

— А вот так, милок. Этот пузан как с ума сошел.

— Какой пузан?

— Да хозяин-то киоска. Ему же донесли, что Колька куревом подпалил. Пузан и кинулся за ними с ружьем. Ну где же их догонишь, да никогда. А вот собачонка ихняя пострадала.

— Как?! — испугался я.

— Так он же ее застрелил. А ребятишки в лес убежали. Колька-то позднее вернулся, а от девчонки — ни слуху, ни духу. То ли где-то жива, да едва ли жива... Ведь целая неделя прошла... Так что едва ли...

— Едва ли... — повторила жена и разрыдалась. Я стал ее утешать, да куда там. А через час я вызвал «скорую», и молодой парень в белом халате сделал ей сразу два укола и прописал строгий покой.

Вот так и закончился этот день. А ночью, засыпая, я услышал совсем рядом — Ара, Ара. Ара! А потом и девочку увидел. Она бежала куда-то, махала руками, и на лицо ей падал закатный луч. И этот луч меня усыпил. Но ненадолго. И я снова услышал: Ара, Ара, Ара! Кричали ребятишки, и крик был такой пронзительный, что я проснулся. Жена лежала рядом и поскуливала, как дитя. Потом наклонилась надо мной и погладила мои волосы:

— Не страдай, ведь ничего не изменишь. Просто жизнь наступила такая... Ты слышишь?

Я что-то ей ответил, а может, и не ответил, потому что в ушах опять зазвучало — Ара, Ара!..