Детям налили каши,
каждому понемножку.
Утро играет ложкой
в мягкой височной части,

мозг по спине рассеян,
руки друг другу машут,
галиматьёй кисейной
в окнах повисло «здрасьте»,

Витя, чернее сажи,
злой и нерастворимый,
в глянцевый лист упрямо
зёрна свои таращит:

«Здравствуйте. Вам реклама
чёрной супремашины,
премиумно стоящей
в ярком ночном пейзаже».

Чодкий, роскошный, дерзкий,
стильный, просторный, юркий!
снюхай тропинку перца,
соль растолки от скуки—

хлор и отдельно натрий.
Прежде каникул, дети,
я растворился на три
дня и на две вот этих,

как их. Короче, кофе.
Чёрный, как Volvo, кофе
дышит засохшим морем—
спирта из тонны зёрен

капли и той не выйдет.
Лучше чихнуть в рапиде
жизни в глазищи скучной,
мёртвой по части фана:

вымытый край стакана,
жопа с удобной ручкой
и кафетерий «Крыша».
Катит, о дети, катит,

катит сухие волны,
катит уже как дома;
тяжкие киловатты
тьмы выпускает полночь

в премиумных объёмах,
я ничего не слышу
и ничего не вижу,
чихом моим мои же

премиумно-сплошные
мысли как ветром сдуло.
Дети, спокойной ночи.
Volvo блестит, а мимо

мчится нерастворимый
сумрак для бывших пьяниц.

Стильной, просторной ночи.

В качестве жирной точки
Витя сказал «..инджи»
в чёрный рекламный глянец.
И полетел со стула.