Не видно ни зги: глазами
цветение овладело,
пыльца залепила лампы.

Курган расправляет знамя
убористо и несмело
и движется черной дамбой

над вечно подвижным руслом
тобольского водоема,
ступая в ночной суглинок.

Штандарты квасного сусла
проходят над стадионом,
и тонет колхозный рынок

в июне багрянородном,
и валится лес кленовый
забором кривых балясин:

перила уходят в воду
на срезе угла речного,
где в лодке бушует Красин.

Мы знамя несем, вцепляясь
в суглинистые перила, —
неправда, что город умер:

тобольское дно пылает
волшебным сусальным илом,
с лихвой восполняя трюмы

бездонных курганских комнат,
где лампы пыльцой оделись,
где в будущем темно-черном

сидит человек никчемный,
которому прихотелось
налечь на цветок ученый.